Около полугода назад, 1 сентября, вступил в силу Федеральный государственный образовательный стандарт, который регламентирует учебный процесс детей с ограниченными возможностями здоровья (ОВЗ). Согласно документу, ученики с особыми образовательными потребностями могут учиться в любой школе страны. Корреспондент Клуба учителей встретился с руководителем Центра диагностики и консультации «Благо» института дополнительного образования МГПУ (до реорганизации в 2015 году – Центр психолого-педагогической реабилитации и коррекции «Благо») Михаилом Любимовым.

Человек, который успешно прошел путь инклюзивного образования еще до того, как его закрепили на законодательном уровне, рассказал порталу о собственном детстве, уникальном центре «Благо», перспективах инклюзии.

Редакция Клуба учителей и автор интервью решили опубликовать рассказ по частям: в первой Михаил Любимов расскажет о себе, во второй – о Центре диагностики и консультации «Благо», в третьей – об инклюзивном образовании, и, наконец, в четвертой – о природе нарушений слуха.

Для пояснения: обычно, с точки зрения успешной интеграции ребенка-инвалида в общество, выделяют три модели образовательных условий для развития человека с ОВЗ и его вхождения в социум: модель культурологического подхода, модель интеграции и модель инклюзии.

Культурологическая модель предполагает включение человека с ОВЗ в собственное культурное развитие и формирование основ развития через активное участие в социальной среде (талантливый глухой художник, слепой музыкант и так далее). Модель интеграции – это достижение нормы человеком с ОВЗ без получения поддерживающих и адаптивных услуг со стороны образовательного учреждения. Модель инклюзивного образования – это социальная модель, когда адаптируют систему образования к ребенку с ОВЗ, формируют в образовательной среде культуру толерантности.

Михаил Любимов развивался и учился по второй модели – интеграции. В годы его детства третьей модели в России не существовало.

О себе

По медицинской классификации я глухой практически с рождения, но в то же время глухота моя приобретенная. Это случилось в родильном доме в 60-е годы. У кого-то в палате для недоношенных детей обнаружили туберкулез, и всем новорожденным ввели для профилактики несколько инъекций стрептомицина (тогда еще не выявили его пагубное воздействие на слух и не использовали в практике вакцину БЦЖ). В результате большинство детей из палаты грудничков в той или иной степени потеряло слух. Я же приобрел нейросенсорную глухоту. У новорожденных очень чувствительны сенсорные анализаторы, а иммунная система слабая. К счастью, в настоящее время меры профилактики стали другими.

Быть жизнерадостным зависит от заботы родителей :-) На фото – мне полгода

 

Важно отличать глухих людей от слабослышащих, тугоухих: слабослышащие слышат речь обычной разговорной громкости, но имеют проблемы с разборчивостью. Глухие же могут иметь остатки слуха, но не слышат речь разговорной громкости, зато слышат при этом (без слуховых аппаратов) рев мотора самолета и раскаты грома. Кроме того, есть люди с тотальной глухотой, которые ничего не слышат даже с аппаратами.

То, что я глухой, родители поняли только через полтора года после моего рождения, в тот момент, когда, по Л.С. Выготскому, ребенок уже начинает разговаривать. В указанный период, когда ребенок долго «молчит», становится понятным, что есть какая-то проблема, какое-то отставание в развитии.

Я был обречен на прохождение через существовавшую тогда систему образования: специализированный детский сад, специальную школу. Дальше была только одна, и то стоящая под вопросом, возможность – пойти в Бауманский техникум (прежнее название МГТУ имени Н.Э. Баумана – прим. ред.). Этот техникум в 70-е годы в качестве обучающего профессионального эксперимента давал возможность людям с нарушением слуха получить высшее техническое образование (при наличии у них математических способностей). В основном лиц с нарушениями слуха из-за их ограниченной трудоспособности готовили к системе среднего профессионального образования. В ее рамках обучали рабочих, людей для крупных заводов, литейных цехов, мастерских, и так далее. Глухие были востребованы там, где не нужно было много разговаривать – всю необходимую информацию до них доносили сурдопереводчики.

Другое дело, что мои родители решили побороться за меня. Сначала я пошел в специализированный детский сад, где по методике Б.Д. Корсунской меня научили ручной азбуке (дактилологии). Постепенно, вызвав владение устной речью, сурдопедагоги (специалисты по работе с детьми, которые имеют нарушения слуха) различными приемами закрепляли устное произношение родного языка и уже не разрешали пользоваться дактилологией. Иногда немного шлепали по рукам, когда мы по привычке пытались использовать ручную азбуку, заставляя говорить только устно. На тот момент это была самая прогрессивная методика, которую преподавали на экспериментальной площадке в детском саду на улице Олеко Дундича в Филевском парке. Со временем этот сад перевели в район Давыдково Западного административного округа Москвы.

Я сижу, крайний справа. В группе экспериментального детского сада на улице Олеко Дундича. Мне 5 лет

 

Так получилось, что я был самым младшим среди детей в этом детском саду, и те навыки, которые они получали в четыре года, осваивал в два с половиной. В смысле раннего обучения мне в какой-то степени повезло. Есть еще один очень важный момент: моя мама – ученый-физиолог. Она понимала, чего мне не хватает. Чисто физиологическим путем мама искусственно компенсировала эту недостачу информации через другие органы чувств настолько, насколько было возможно. Также она принимала достаточно важные решения по моей индивидуальной траектории развития.

Я на руках мамы в Солотче. Мне полгода

 

Специализированный детский сад я окончил в пять лет, и родители решили отдать меня в массовое дошкольное учреждение. Их инициатива была связана с желанием «поднять» меня до «нормы».

Отечественное производство качественных слуховых аппаратов для детей с тяжелыми нарушениями слуха тогда (в 60-70-е годы) работало плохо, оно не дотягивало до уровня импортных аппаратов, которые работали в разы лучше. В шутку наши аппараты назвали «медными глушителями» – они весили чуть больше килограмма и сильно свистели. Разборчивость устной речи у них была почти нулевая, но благодаря этому несовершенному аппарату, и это главное, я начал использовать остатки своего слуха, пытаться слушать через это электронное устройство окружающий мир, искать источники звуков и поворачиваться к ним.

Год, проведенный в массовом детском саду, мне, конечно, особо не помог. В нем ничто не было адаптировано для меня, хороших аппаратов, как я уже говорил, еще не было. А там уже надо было вместе со всеми разучивать и исполнять песни, чего не мог делать с таким «компенсационным багажом». Однако можно отметить, что в этом саду я получил тот хороший социальный опыт, который позволял понимать, что быть своим среди детей нормы возможно, и это может стать реальностью при работе над собой в плане речи, восприятия и мышления. В тот момент мой уровень не соответствовал уровню сверстников массового детского сада. Воспитанников специализированного дошкольного учреждения – да, и даже опережал их с точки зрения возраста (напомню, что был моложе на полтора-два года), а вот уровню развития обычных детей – нет. Родители это поняли и перешли на домашнюю самоподготовку. Помимо чтения и прочего, дома со мной стал заниматься по приглашению родителей частный логопед (2-3 раза в неделю по часу). Любому понятно, что для моего речевого развития это был архиважный прорыв (моим родителям это обучение обходилось дорого, за что я им благодарен).

Мне 3 года. Снято в фотоателье на Тверской

 

Еще один важный момент! К семи годам родители смогли достать для меня хороший слуховой аппарат (датского производства): подруга моей матери жила в Болгарии, им прислали три слуховых аппарата, и один из них достался мне. С этим аппаратом на одно ухо я проучился практически десять лет, хотя он был рассчитан только на четыре года. Тогда все вещи старались использовать максимально долго, да и делали намного прочнее, чем сегодня. Слышать лучше я не стал, но благодаря этому аппарату появилась отменная слуховая ориентация: звучит речь – я сразу поворачивался в сторону говорящего. А саму речь стало возможным разборчиво воспринимать на слухозрительной основе (чтение с губ и слуховое восприятие на базе остатков слуха).

По медицинской классификации я до сих пор глухой (диагноз – двусторонная нейросенсорная глухота), и, например, не могу воспринимать речь собеседника по телефону. В бытовом общении, используя теперь хорошие слуховые аппараты, я все равно не могу воспринимать полностью речь говорящего только на слух, но когда подключаю зрение – с разборчивостью речи дело обстоит гораздо лучше. Дело в том, что за много лет, общаясь с большим числом разных людей сразу, я развил периферийное зрение на восприятие устной речи: я могу одновременно «слышать» 5–6 человек, улавливать речь по движению их щек и губ. При разговоре не демонстрирую трудности восприятия сказанного собеседником, всегда чувствую недопонятость чужой речи, но уточняющими вопросами дополняю свое понимание, не выбиваясь из режима адекватного восприятия. У беседующего со мной человека не возникает дискомфорта в общении. Иными словами, я использую «французскую модель сокрытия дефекта». Многие француженки, скажем так, не имеют идеальной формы ног, но они одеваются и позируют так, что этого не видно.

Со временем и я усвоил модель поведения, продиктованную нежеланием быть «глухим» в том смысле, что могу вести себя так же, как и все вокруг, соответствовать норме. Это трудно, стоит больших усилий, но, как говорится, «хочешь быть счастливым – будь им!» Мне стало ясно, что можно достичь обычного уровня общения и не показывать собственного отличия от других. В плане речи и восприятия это непросто, но гораздо легче дается через комплексное погружение в культуру, знания из различных областей, профессию, реализацию данных природой способностей. Все вместе это приводит к социальной устойчивости. Да, это совсем неплохо, когда в беседе со мной незнакомый собеседник только со временем понимает, что перед ним, возможно, человек с нарушением слуха, но никак не глухой. И мне вдвойне приятно, когда на этом не зацикливаются.

Успешность для меня – это умение извлекать пользу из своих сильных сторон. Это акцент на знания, профессионализм, талант, полезность, творческую деятельность и постоянная их активная демонстрация. Многие люди с ограниченными возможностями здоровья часто извлекают пользу из слабых сторон, подчеркивают собственную инвалидность и просят помощи там, где они вполне могут справиться сами, не пытаются преодолеть себя.

В общем, после проведенного года в условиях массового детского сада меня отправили в специализированную школу для слабослышащих и позднооглохших детей. Однако через год родители поняли, что буду деградировать там: благим начинаниям вроде попыток привить речь, развить мышление и так далее противостояла слабая речевая среда, невысокий уровень социализации и характерное поведение особых детей. И тогда меня отправили в обычную школу.

Конечно, это был риск, но через полгода я стал учиться на «отлично», а приблизительно к 13 годам стал неформальным лидером класса. Почему я об этом говорю? Инклюзивное образование полезно, если у человека с ОВЗ есть способности и к социализации, и к обучению.

В общеобразовательной школе № 158 (Речной вокзал). Второй класс

Мать и отец в годы моего детства были аспирантами. Я не помешал им стать позднее докторами наук (то, к чему они стремились). То есть их инвестиции в меня (своевременное коррекционное обучение, правильно поставленный процесс воспитания и обучения, привитие самостоятельности в сложной среде и здорового стремления всегда идти до конца) в дошкольном возрасте привели к тому, что мое обучение в институте и школе было практически беспроблемным и требовало их минимального участия. Сейчас как специалист я рассказываю об этом другим родителям, у которых есть дети дошкольного возраста с нарушениями слуха, что не нужно ставить на себе крест, не стоит опускать руки и так далее. В этом смысле для родителей таких детей я достаточно авторитетен. Всегда рассказываю им о том, как вести себя, чтобы не страдать от чувства родительской вины – она может принимать различные отрицательные формы. Часто самокопание не помогает делу. Родителям необходимо правильно расставить жизненные акценты, понять, как эффективно организовать и поддерживать функциональность семьи, избавляться от чувства вины, приспосабливаться настолько, чтобы была польза для особого ребенка, семьи и, конечно, для себя.

Успешный ребенок – это всегда на 75% заслуга семьи. В данном случае мы говорим о роли родительской культуры: какова она у родителей – такова у их детей. Например, со мной (за пределами моей профессии дефектолога) можно поговорить о каких-то вопросах истории, экономики, физиологии. Я не специалист в этих областях, но у меня есть сведущие родители. Например, отец Лев Львович Любимов по первому высшему образованию педагог-историк, затем он учился и работал по экономическому направлению в Институте международных отношений и мировой экономики РАН, заведовал там отделом. Мать Зарема Владимировна Любимова работала на кафедре анатомии и физиологии в МГПИ имени В.И.Ленина (ныне МПГУ) на биолого-химическом факультете и вела научную работу в Научно-исследовательском институте имени П.К. Анохина. Образ жизни родителей, их окружение, беседы серьезно повлияли на всю мою жизнь. Как специалист считаю культуру ребенка тем продуктом, который в первую очередь создают отец и мать.

Итак, школу я окончил нормально. Мне часто задают вопрос о том, как я писал диктанты, которые обычно учителя массовой школы читают, расхаживая по классу. Глухому трудно слухозрительно воспринять текст, который педагог читает, стоя к ребенку спиной,– не видно лица говорящего. Но, знаете, адаптация всегда сродни приспособляемости человека, и для решения проблемы он часто ищет себе союзников, партнеров на основе симбиоза. У меня был одноклассник из неблагополучной семьи, который впоследствии ушел в криминал. Сидел он со мной за одной партой. Так и сложилось по учебе, что будучи антиподами, мы несколько лет помогали друг другу. Союз в учебе: поскольку он почти не читал книг, а я, наоборот, был начитанным, то его задачей было во время диктанта написать диктуемое учителем в тетрадь как сможет, а моей – расшифровать написанное им и написать грамотно у себя. Ошибок у него было выше крыши, но я успевал понять слова и предложения, написать текст на положительную отметку, а он сократить свои ошибки при сверке наших тетрадей.

Начитанность моя (спасибо большой домашней библиотеке и родителям, приучившим меня к ней) сильно помогала в контактах со сверстниками. Одноклассникам было интересно общаться со мной, и мне – с ними. Подобным образом ребенок приобретает опыт социальных отношений.

С другом детства и одноклассником, нам по 18 лет. На днях получили паспорта

 

Обычную школу я закончил успешно. Решил получить высшее образование. У меня была возможность поступать как в технический вуз (например, МФТИ), так и в гуманитарный. В конце концов я выбрал МГПИ им. В.И.Ленина (прежнее название МПГУ – прим. ред.), дефектологический факультет. Выбор был осознанным – хотелось учить таких, как я.

Надо сказать, что по всей стране до 90-х годов имелся негласный приказ – инвалидов детства, в том числе и глухих, в вузы не брать (на том основании, что они считались недееспособными). Исключением, как уже говорил выше, был МГТУ имени Н.Э. Баумана. Фильтрующими организациями, которые отсеивали таких людей, работали поликлиники при вузах. Но мне повезло: побывав почти у всех врачей, случайно прошел мимо кабинета ЛОР врача и попал сразу к главному врачу, который подписывал общий итог – «годен», что тот и сделал. После этого пошел к отоларингологу, а тот меня и не стал смотреть, увидев подпись главврача. Так я был допущен к вступительным экзаменам, которые успешно сдал. Необходимо добавить: была квота на различные отделения – на логопедию и сурдопедагогику брали только иногородних. Москвичей принимали только на олигофренопедагогику. Видимо, школы были достаточно укомплектованы специалистами этого профиля, и запроса не было. Многие педагоги в то время работали в школах до 70–80 лет.

Я попал на отделение олигофренопедагогики и оказался в одной группе с Оксаной Георгиевной Приходько, нынешним директором Института специального образования и комплексной реабилитации МГПУ, замечательным специалистом по детям с нарушениями опорно-двигательного аппарата и речи. Кстати, недавно она призналась мне (встречались по профессиональным делам), что лишь недавно узнала, что являюсь глухим по медицинским показаниям. Она отметила, что в студенческие годы ей и сокурсникам в голову не приходило, что у меня есть серьезное нарушение слуха, поскольку вел себя и общался обычно, не как инвалид. Несколько месяцев спустя я все-таки перевелся на отделение сурдопедагогики, которое готовило специалистов для работы с детьми, которые имеют нарушения слуха. Учился успешно, группа, в которую был зачислен, да и курс в целом были сильнейшими на факультете.

Фронтальная фотография группы на 5 курсе МГПИ. Будущие дефектологи

 

По окончании института меня направили в школу для слабослышащих, где поначалу работал воспитателем. Для директора школы было непривычно впервые видеть инвалида в роли учителя, поэтому она определила меня в воспитатели. Пришлось браться за любую учительскую работу в плане подмены, чтобы ассертивно (не обижая никого) доказать свое право быть учителем. Стиль моего преподавания – интенсивное обучение детей устной коммуникации, постоянная речевая и деятельностная среда на уроках. Через три года я все-таки стал педагогом, учителем русского языка и литературы, затем поступил в аспирантуру Научно-исследовательского института дефектологии при РАО, ныне ИКП (Институт коррекционной педагогики).

Сколько помню себя, поначалу руководство всегда относилось ко мне предвзято, когда сообщал, что у меня есть нарушения слуха. Они считали, что глухой человек не способен на равных учиться и учить, для них это было за пределами понимания. Позже, в 90-ые годы, когда изменились времена, МПГУ и другие педагогические институты стали открывать группы для людей с ОВЗ, приводили мой успешный пример в качестве аргумента. Это я лично читал в ряде статей газет того времени. Когда встречал профессоров, у которых учился, те признавались, что помнят меня как способного студента, а также говорили о том, что не подозревали о моей глухоте. Получается, мое поступление стало началом широкой образовательной практики – после меня инвалидам разрешили учиться как в технических, так и в гуманитарных институтах. Я не хвастаюсь – поймите меня правильно, просто стою на позиции того, что для подготовленных и способных инвалидов детства нет ничего невозможного, если они будут работать над собой и реализовывать собственные способности.

Беседа с ученицами на ступеньках школы для слабослышащих и позднооглохших детей (1995 год)

 

В 2001 году я принял участие в конкурсе «Учитель года Москвы», тогда ввели номинацию «Сердце, отданное детям». Я победил в данной номинации, став одним из двух городских педагогов, занявших первое место. Нас награждала Любовь Кезина, которая занимала должность руководителя Комитета образования Москвы. Она спросила, какова, на мой взгляд, концепция обучения детей с ограниченными возможностями здоровья. Я ответил ей кратко и понятно, опираясь на пример с обучением английскому языку – тогда вся страна учила его в школах и вузах, но все равно оставалась «немой». Английский постигали люди, которые занимались с репетиторами, учились в школах с углубленным изучением языка и росли в англоговорящих или семьях, культивирующих этот язык. Еще лучше, если все эти условия складывались вместе. Аналогично дело обстояло с коррекционным обучением детей с нарушением слуха, когда для них все годы отводилось время 2-3 раза в неделю по 20 минут для индивидуальной коррекционной работы, что, конечно, было недостаточно и неэффективно. Следовательно, нужно увеличить в разы индивидуальное коррекционное время и работать с ребенком, у которого есть нарушение слуха, комплексно, то есть командой специалистов, обучать родителей общаться, учить и воспитывать собственных детей. Качественно, при определенных факторах подготовив такого ребенка с раннего детства, можно предлагать родителю делать выбор: в какую школу отдавать ребенка – коррекционную или обычную. На тот момент я уже 15 лет преподавал и знал, о чем говорю.

Финал городского смотра-конкурса профессионального мастерства педагогических кадров разнопрофильных образовательных учреждений состоялся в мае 2001 года, а в конце июня того же года меня назначили директором Центра психолого-педагогической реабилитации и коррекции для детей с нарушениями слуха и речи «Благо». В истории города и, возможно, страны это был один из первых государственных центров, который работал конкретно с инвалидами определенного нарушения, имея соответствующие для этого профессиональные кадры. До этого немногочисленные психолого-педагогические центры (ПМСЦ) работали в основном с психологическим проблемам всех нуждающихся учеников и их школьной неуспешностью. Как правило, это были обычные дети. Помещение, в котором нужно было создавать такую организацию, как «Благо», на тот момент представляло собой заброшенный бывший детский сад, половина которого принадлежала посторонним арендаторам, ставшим ее юридическими хозяевами. С момента моего прихода в «Благо» процесс продажи остального государственного имущества сторонним лицам прекратился. Благодаря финансовой и материальной поддержке города и властей в сфере образования, помещение привели в порядок, закупили современное оборудование, и центр начал работать.

(Продолжение следует)

Я на руках отца в Солотче. Мне полгода

 

Здесь я ученик 2 класса школы № 158. Снято в фотоателье на Тверской

 

На 3 курсе МГПИ имени В.И.Ленина, у входа на дефектологический факультет (любительский снимок)

 

Первый мой выпускной класс как учителя и классного руководителя. На фото со мной часть учеников – мальчики во дворе школы для слабослышащих и позднооглохших детей (1994 год)